Некоторое время спустя Ребел обнаружила посреди покрытого плиткой внутреннего дворика несколько справочных окон. Она не представляла себе, где находится. Если судить по силе тяжести, где-то в средней части города. Между забитыми покупателями лавками женской одежды порхали тропические птицы. Широкая лента водопада с плеском падала в мелкий пруд. У края водоема торговец продавал медные монеты для желающих когда-нибудь сюда вернуться.

Тело Ребел без всякого приказа само направилось к справочному окну. Голова гудела и была как будто чужая, мысли отсутствовали.

Словно издалека Ребел наблюдала, как ее пальцы дважды коснулись экрана, программируя его на связь в режиме истинного времени.

Пальцы набрали код доступа, и Ребел стало интересно, что же это за код.

На экране появилось мужское лицо. Оно плавало в темноте, фон был неразличим. На лбу у незнакомца вырисовывался узор из пятиконечных золотых звезд. Он удивленно поднял брови.

- Давно тебя не видел.

Ребел словно зачарованная слушала, как ее собственный резкий голос произносит скороговоркой:

- Мне нужно спрятаться. Мне нужно забиться в самую глубокую щель. Мне нужно спастись. - По ее лицу покатились слезы. - У меня нет денег, я никому не доверяю, и мне нужна твоя помощь.

Незнакомец изменился в лице, теперь на нем читались смятение и испуг.

- Бог мой, что ты сделала с собой, Эвкре?..

- Не произноси моего имени!

Полное непонимание. Затем вновь быстрая смена выражения. Мужчина ухмыльнулся.

- Я все усек, солнышко. Слушай, мое дежурство только началось, но, может быть, тебе стоит ко мне зайти. Я теперь работаю в вакууме, цветы собираю. Вряд ли тебя станут искать на этом булыжнике. Сможешь добраться до Биржи труда на общественном транспорте?

Ребел не слушала. Ее голова кивнула.

- Вот и хорошо, как приедешь, иди ко входу, над которым написано "Хранение и обслуживание". Скажи, что ты хочешь поработать ножницами, у нас всегда не хватает людей, и тебя сразу наймут.

Назови мое имя, чтобы тебя включили в нужную бригаду. Работа сдельная, никто не следит, сколько времени ты вкалываешь. Я скажу, чтобы тебе выдали скафандр и все прочее за мой счет.

Поняла? Справишься?

Тело Ребел глубоко вздохнуло. Голос ее сказал:

- Да.

В тот момент, когда Ребел очнулась, она уже соскребала с поверхности Эроса вакуумные цветы.

Нудная работа, противная. Блестящие голубые цветочки прятались на удивление хорошо. Поляроидный визор отсекал весь блеск, превращая яркие цветы в поле черных звезд. Чтобы отыскать их, приходилось тянуться в темноту. Стебли тонкие, как проволочки, но гораздо более прочные. Хуже всего, что при такой небольшой силе тяжести, как здесь, любое неосторожное движение могло отбросить Ребел на много метров отсюда. Она висела в воздухе, придерживаясь за скалу пальцами ног и одной рукой, а другой ловила ножницами каждый цветок. Мышцы болели от напряжения и усталости.

Внутри скафандр мерзко вонял, висящая на плече сумка наполнилась лишь наполовину. И вообще она волочилась за Ребел, словно брюшко пчеломатки. В шлеме гудело от шума голосов: это бригада болтала по каналу внутренней связи.

-... Ей Богу, не вру, - растягивая слова, говорил мужской голос. - Я был вежливый до ужаса. В программу обязательно закладывают весь этикет, ты меня слышишь? Так что я знаю, какой вилкой полагается ковырять в носу и все такое. Я не только был учтив на людях, а даже трахался со всей обходительностью.

- Да? Пожалуй, стоит попробовать, - откликнулся веселый женский голос.

- Тамара, лапочка, да я в жизни к тебе не притронусь. А если бы я тебя вдруг и трахнул, то и под пыткой никому бы про это не рассказал. - Взрыв хохота. - Но ты можешь уговорить кого-нибудь из своих приятелей испробовать эту программу.

- О черт! - воскликнул другой женский голос. - Если кто-нибудь из Тамариных приятелей сделается таким обходительным, он...

Ребел отключила внутреннюю связь. В ней что-то смещалось, она уже не знала, кто она: Эвкрейша или Ребел, Ребел или Эвкрейша.

"Отпусти", - зло прошептала она и снова стала собой - Ребел. Но ощущение второго "я" усилилось и тенью зависло у нее за спиной.

Ребел согнула плечи, стараясь не обращать внимания на ту, другую, и продолжала собирать цветы.

Работа успокаивала. Пальцы двигались сами по себе в размеренном, естественном ритме, срезая цветы и складывая их в сетчатую сумку.

Впереди до самого горизонта расстилался бесконечный ковер из вакуумных уветов, каждая чашечка величиной с человеческую голову, но такая хрупкая, что от прикосновения пальца в перчатке она съеживалась, обращаясь в ничто.

Ощущение той, иной, осталось. Ребел непрерывно чувствовала на себе чей-то взгляд. Она повернула голову и посмотрела через плечо.

Никого. Лишь голые скалы и резкие тени, и вдалеке несколько низких хозяйственных построек и площадки для грузов. Площадки представляли собой просто плоские участки, используемые под склады, скалы здесь были срыты. Некоторые площадки пустовали. На других громоздились небоскребы оранжевых, зеленых и желтых ящиков. Механизмы с тонкими, комариными лапками карабкались на штабели, убирая одни ящики и ставя новые. Внизу вакуумники сгружали ящики с магнитных подушек или загружали в подъемники и отходили, пока груз поднимали наверх или увозили прочь.

"Что тебе здесь надо?" - сердито думала Ребел. Ей хотлось плакать, но она твердо подавила это желание: нельзя плакать в скафандре. "Я не уступлю тебе места. Теперь это мой мозг!"

Клочок мусора легко упал на скалу рядом с Ребел, подпрыгнул и медленно поплыл вниз - поблескивающая на свету красновато-оранжевая искорка. Обрывок упаковки какого-то товара, потребленного на ближней обите. Ребел нагнулась, попыталась собрать сразу слишком много цветов, цветы закоротились, и она почувствовала через перчатки легкий удар тока. "Вот же, мать твою!" Она с отвращением бросила цветы и села. Над окаймленной сверкающими цветами линией горизонта в небо всходил контейнерный город. Ребел различала беспорядочно рассыпанные за прозрачной стеной огни жилой зоны, мелкие и яркие, точно повисшие в аквариуме звезды. И тут до нее дошло, что она находится на той самой незнакомой планете, которую видела в больнице. На Эросе, в центре Эросского Кластера.

Призрак Эвкрейши исчез, испарился, как пузырек воздуха.

Ребел привязала сумку к выступу скалы, пристроилась поаккуратнее и легла на спину, предоставив свету омывать ее тело.

Глядя на Кластер, она понимала, как ей все это знакомо, но в то же время чувствовала благоговение. На фоне звездного неба раскинулась рукотворная галактика из вертящихся колес, заводов с переменной силой тяжести, куполообразных городов, сортировочных парков, шлакоблочных цилиндров, сферических ферм... бесконечное множество сооружений, все они ярко раскрашены и сверкают, как маленькие солнца. На самом краю Кластера, в направлении противоположном его вращению виднелись металлургические заводы; их бесчисленные параболические зеркала сияли рассеянным светом.

Направо от них - автоматические световые парусники, перевозящие обогащенную руду. Поближе, среди тонких линий транспортных голограмм сновали вспомогательные корабли и люди в скафандрах. На миг у Ребел перехватило дыхание от всей этой красоты. Ей хотелось смеяться и плакать. И вдруг...

- Не зевай, солнышко!

Рука в перчатке ударила ее по шлему и включила интерком. Ребел вскочила на ноги и, кувыркаясь, взлетела вверх, но ее успел подхватить мужчина в скафандре "в цветочек". На груди его ярко сиял Северный Крест из золотых звезд. Ребел видела свое отражение в золоченом визоре мужчины, а в своем - отраженном - визоре маленькое искаженное изображение незнакомца. Он поднял большой палец.

- Смена закончилась. Пора домой.

Мужчина передвигался медленными, смешными - как и всегда при низком тяготении - прыжками. Ребел следовала за ним. Он был высокий и длинноногий, с узкими бедрами и плотными маленькими ягодицами.

Бегущие вприпрыжку со всех сторон члены бригады направлялись к обшарпанному подъемнику. Один за другим они опускали сумки с цветами в поле, смотрели, как сумки летят вверх, и сами вплывали в подъемник. Их рабочую одежду украшали переливающиеся космические пейзажи с облаками и радугой, картинки под Мондриана, Поллока, Ван Гога. Ребел оглядела свой скафандр. Серебристый, без всякого рисунка.

- Ну, поехали, солнышко. Надень это на ручку сумки.

Мужчина протянул Ребел железный брусок с дыркой посередине. Она прикрепила брусок к ручке и толкнула сумку вперед. Сумка исчезла.

- Послушайте, нам надо поговорить, - сказала Ребел.

- Да, но не здесь.

Он взял Ребел за талию и подсадил в подъемник.

Поле подхватило ее. Астероид под ней так быстро уменьшался в размерах, что у Ребел захватывало дух. Она снова видела Эрос целиком, как с Нового Верхнего Камдена, всю эту вытянутую, кособокую планетку с горящими металлическим, синевато-серым блеском континентами и чернильного цвета морями. Это были не настоящие моря, а очищенные от цветов участки суши. Регулятор движения остановил Ребел и развернул, астероид мгновенно ушел в сторону, теперь на нее летел купол Биржи труда. Ребел врезалась в магнитную подушку, замедлила движение и остановилась у шлюза.

Биржа кишела рабочими. Новые бригады надевали скафандры и уходили. Ребел проскользнула мимо них. Те, чья смена закончилась, болтали, на ходу сбрасывая шлемы и снимая скафандры. Ребел пошла за кем-то из их бригады в скафандре с рисунком в виде радуги и по магнитной линии добралась до служебного выхода. Там сидела грудастая кассирша в металлических наколенниках и держала в руках машинку для выдачи жалованья.

- Пошевеливайся, - рявкнула женщина.

Ребел поспешно сняла перчатку и сунула руку в машинку. Автомат прочитал отпечатки на руке, вычислил вес срезанных цветов и выбросил тонкий серебряный браслет. Он непривычно холодил ее руку. Ребел заторопилась дальше, радужного скафандра нигде не было видно. Она совершенно не имела понятия, куда идти.

Потом кто-то легко подскочил к ней и подтолкнул к магнитной линии.

- Увидимся в конце, солнышко, - сказал мужчина, и Ребел вылетела из здания Биржи.

Это был тот же самый человек. В конце линии Ребел еле успела ухватиться за перила, так как, вытянув шею, напряженно, но тщетно, искала его лицо.

Ребел прошла за полной женщиной в радевалку. Подражая движениям женщины, сложила скафандр, сунула его в шлем вместе с трусами и выданным ей набором ручных и ножных браслетов и бросила все это в отверстие чистящей машины. Затем она нырнула в душ. Помылась пропитанным мылом полотенцем, сполоснулась мокрым и вернулась в раздевалку.

Раздевалка была в форме пятиугольника, шкафы занимали все стены.

Ребел парила среди веселых, болтающих женщин и силилась вспомнить, где ее шкафчик. К счастью, память хранила все, пусть Ребел и не могла по своей воле ею воспользоваться. Тело знало, что делать. Ребел позволила ему идти, куда оно захочет, и оказалась у шкафчика, который открылся от прикосновения ее пальца. Внутри лежала ее одежда и только что вычищенные рабочие принадлежности.

Зацепившись ногой за вделанное в пол кольцо, Ребел натянула трусики и магнитные браслеты. И наконец влезла в наколенники и заглянула в зеркало. На нее смотрело все то же недоуменное курносое лицо.

Женщины вокруг одевались и перепрограммировали себя, раскрашивая лица в соответствии с новой личностью. Комната наполнилась многочисленными "Мэрилин" и "Поллианнами", изредка попадалась "Зельда" и даже "Сьюзи Вакуум". "Ксавьера", видя застывшую в нерешительности Ребел, перестала на миг красить губы в ярко-розовый цвет и предложила ей психосхемную плату.

- Ну, давай, милочка. Попробуй, только потом держи ноги пошире...

Ребел залилась румянцем и отвернулась, женщины прыснули со смеху.

Ребел схватила одежду и бросилась бежать, лицо ее осталось чистым, как у новорожденного младенца.

На улице какой-то мужчина дернул Ребел за локоть, и она, недолго думая, стукнула его кулаком в живот. Мужчина согнулся пополам и отлетел назад с выражением крайнего изумления на лице.

Тут Ребел увидела у него на лице рисунок из звезд и поняла, что перед ней тот самый незнакомец, которому она недавно звонила. В полном смущении Ребел протянула руку, чтобы его притормозить, но он уже сам уцепился за перила и следил за ней внимательным, осторожным взглядом.

- Послушайте, мне очень жаль, - проговорила Ребел. - Я не хотела вас ударить. Простите, что я вас вызвала. Давайте пожмем друг другу руки и разойдемся.

Незнакомец пристально ее рассматривал.

- Значит, ты больше не Эвкрейша?

Она спокойно встретила его взгляд. Глаза у мужчины были зеленые.

- Нет.

Лицо его на какое-то время стало непроницаемым, он будто спорил с самим собой. Потом лицо прояснилось, и он сказал:

- Послушай, я живу на постоялом дворе короля Джонамона, резервуар четырнадцать. Если ты в бегах, лучше места, пожалуй что, не найти. Там есть несколько свободных хижин. Пойдем со мной, первую неделю я за тебя заплачу.

- Зачем это вам для меня стараться? - подозрительно спросила Ребел. - И вообще, кто вы такой?

- Я?.. Ну, старый знакомый. Товарищ по работе. - Он постучал пальцем у себя за ухом, и Ребел увидела маленький круглый участок потертой кожи. - Нам, испытателям психосхем, нужно держаться вместе, разве не так?

- Я... - Ребел получше завернулась в накидку. - Вот что.

Простите меня. В последнее время все мной интересуются. Я об этом никого не прошу. Мне это не нужно.

- Ну, что ж...

Он пожал плечами и отвернулся.

И тут откуда-то со дна души Ребел прорвалось отчаяние, и она закричала:

- Подождите!

Мужчина повернулся назад. Лицо настороженное. Ребел покраснела: она не знала, что заставило ее закричать. Чтобы скрыть смущение, она сказала:

- Возможно, я поторопилась.

Мгновенная смена выражения, и мужчина уже хохотал от души.

- Ты меня рассмешила, солнышко!

- Не называйте меня так!

- Хорошо. Тогда Эвкрейша.

Лицо ее стало суровым и угрюмым.

- Меня зовут Ребел, - проговорила она. - Ребел Элизабет Мадларк.

- Уайет.

Он смущенно улыбнулся и пожал плечами, как бы извиняясь, что другого имени у него нет.

До резервуаров они добрались паромом, набитом так, что не вздохнуть, не выдохнуть. Группа воздушных резервуаров плавала в тени контейнера Лондонград, соорудили их лет пятьдесят назад. Эти огромные цистерны были достаточно велики, чтобы вмещать - под давлением, конечно - воздух для целого города. Впоследствии их оборудовали примитивными шлюзами и стыковочными устройствами. По краям шлюзов, там, где над металлом витали тонкие струйки просачивающегося кислорода, видны были следы ржавчины.

- Господи, как здесь жарко, - сказала Ребел. - Нужно было лететь в скафандрах самим.

- Что такое? - спросил Уайет. Ребел повторила, и он усмехнулся: - В резервуарах нет магнитных подушек. У нас тут трущобы.

Водитель маршрутного парома, пришвартовавшись, пролаял:

- Резервуар четырнадцать.

Ребел и Уайет протиснулись к выходу.

В шлюзе было темновато, а за его пределами - так и вообще темно.

Ребел и Уайет плыли по забитому людьми коридору; слева и справа рядами тянулись убогие халупы - каркасы из металлических труб, обшитые ржавой жестью. Запахи гниющего мусора, прокисшего вина и человеческого пота мешались в воздухе с нежным ароматом жимолости. Слышался визг играющих детей и несмолкающий гул голосов. Все строения были опутаны цветущими лианами, среди которых жужжали пчелы. Вдоль коридора тянулся зеленый трос, и Ребел с Уайетом держались к нему поближе, время от времени цепляясь за него, чтобы увернуться от спешащих навстречу людей.

Затем зеленый трос пересекся с оранжевым. Оранжевый вел вглубь резервуара.

По тросу съезжала какая-то сумасшедшая, и люди шарахались от нее в сторону. Уайет схватил Ребел и оттащил ее с дороги. Они с грохотом ударились о жестяную стену. Безумная женщина промчалась мимо, и все двинулись дальше.

То здесь, то там из дверей лился свет, иногда гирлянда фонарей обрамляла скопление лавчонок и баров, где хозяева предлагали домашние вина и другие продукты. Повсюду росли лианы, густые и пышные, и усеянные светящимися цветами. Кое-где эти цветы были единственным иточником света.

- Ужасно, - сказала Ребел.

Уайет огляделся по сторонам, словно пытаясь понять, какой изъян она выискивала в его мире.

- А что это так?

- Это как карикатура на мою родину. Я хочу сказать, что люди, знакомые с биотехнологиями, не должны допускать такого убожества.

У меня на родине города...

- Какие? - спросил Уайет.

Вот это-то Ребел как раз и забыла, как ни горько ей было в этом признаться. Забыла начисто. Она старалась вспомнить название родного города, лица друзей, детство, чем она занималась - и все напрасно. Прошлое превратилось в пейзаж кисти художника-импрессиониста: яркие краски, эмоции и ни одной четкой линии.

- Не знаю, - откровенно ответила Ребел.

- Солнышко, твои ответы не более содержательны, чем твое молчание. - Уайет коснулся ее руки. - Приехали!

Он схватился за трос, притормозил, отскочил в сторону и влетел в щель между жестяными хибарками. Ребел старалась не отставать.

Из окошка хибарки выглянул худой как скелет старик.

- Привет, Джонамон. Как твои почки? - поприветствовал старика Уайет. Сейчас его лицо смеялось. - Вот, привел тебе новую постоялицу.

- И тебе привет. - Кожа старика была бледной, как рыбье брюхо, на лысой макушке цвели красные пятна. - Завтра срок платить за комнату. - Затем он заметил Ребел и губы его недовольно поджались. - Деточка, ты веришь в Бога?

Ребел покачала головой.

- Тогда где твоя краска? - Старик ткнул костлявым пальцем в красноватую потертость у Ребел за ухом и сказал Уайету:

- Ты поставил на ней метку! Устроивайте бардак где-нибудь в другом месте! Здесь честное заведение: никаких пьяниц, никаких шлюх, никаких шахер-махеров, никакого перепрограммирования. Твои оправдания и объяснения меня не интересуют. Господь не любит...

- Погоди, погоди, никто никого не перепрограммирует! - сказал Уайет! - Что ты на меня взъелся? Вот дама, можешь сам у нее спросить.

- Спрошу, спрошу, можешь быть уверен. - Старик выплыл из окна и погнал их во внутренний двор. Потом ухватился за стенку и пробормотал: - Черт! Забыл книгу. - И бросился назад через окно.

Внутренний двор представлял собой просто большую открытую площадку, на которую выходили фасады десятка хижин. Двор пересекали три троса, прикрепленные к обрезкам труб. Держась за эти тросы, люди болтали или же занимались какими-то своими делами. Один парень сидел на пороге раскрытой двери и терзал гитару.

- Извини, что так получилось, - сказал Уайет. - Старый Джонамон вечно сует нос в чужие дела, даже больше, чем другие хозяева. Семьдесят лет назад он был старателем, одним из последних, и считает, что это дает ему право донимать всех до смерти. Если ты не хочешь с ним общаться, я смогу на день-другой его отшить. За это время мы подыщем тебе другую хижину.

- По правде говоря... - Ребел задумчиво покусывала ноготь и теперь выплюнула заусенец. - Я бы хотела все обсудить. Со мной произошло столько странного, и я не успела еще ни в чем разобраться. Кажется, вам я тоже должна что-то объяснить. - Она нахмурилась. - Только, может быть, лучше не объяснять.

Понимаете, меня ищут. Если хоть слово...

Уайет сверкнул широкой, лягушачьей улыбкой.

- В резервуарном поселке нет тайн. Но нет здесь и твердых фактов. Ты расскажешь свою историю Джонамону, и через десять минут ее узнает весь двор. За час она облетит пять дворов, но слегка исказится. Половина людей, живущих в резервуарных поселках, от кого-то скрываются. Твой рассказ растворится в их рассказах, уйдут какие-то подробности, добавится чье-то имя, изменится сюжет. Завтра эта история будет известна всем, но она настолько преобразится, что ты сама ее не узнаешь. Никому и в голову не придет, что этот рассказ - твой. Здесь множество таких историй, и все они - бред сивой кобылы.

- Хорошо, я...

Держа перед собой огромную книгу, во двор ворвался Джонамон. В истрепанной накидке он напоминал тощую старую птицу. Книга была в три ладони шириной и в кулак толщиной, переплет сверху черный, а снизу - красный. Открыв черную сторону переплета, старик сказал:

- Господь наш Иисус ненавидел перепрограммирование. "И вот все стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде". Это от Матфея.

Уайет с трудом сдерживал смех.

- Джонамон, ты уж в третий раз на этой неделе цитируешь стих о Гергесинских свиньях.

- Кришна тоже не любит демонов, - огрызнулся старик. Он перевернул книгу красной стороной вверх и стал совать фолиант Ребел. - Поклянись на "Гите", что тебя не перепрограммировали.

Для меня этого достаточно.

- Наверное, лучше мне сначала рассказать все по порядку, - сказала Ребел. - А потом я поклянусь. Тогда вы будете знать, в чем именно я клянусь.

Она отплыла в середину двора и села в воздухе по-турецки, уцепившись за трос носком одной ноги. Затем, поражаясь собственной ловкости, быстро завернулась в накидку, на манер рассказчицы историй: рука и грудь с одной стороны прикрыты, с другой - открыты. Видя это, люди стали выходить из своих хибарок и подходить поближе, чтобы послушать рассказ.

Повестование началось:

- Я была мертва, но никто мне об этом не сказал. Я лежала парализованная на больничной койке и не могла ничего вспомнить. И никто не объяснил мне, почему это случилось. Я знала только, что со мной что-то произошло и что никто не отвечает на мои вопросы...

Когда Ребел закончила свой рассказ, Джонамон заставил ее поклясться на книге и покачал головой.

- Да, в рот меня и в ухо, никогда не слышал ничего подобого.

- М-м-м. - Лицо Уайета словно оцепенело. Еще недавно оно было веселым и дружелюбным, теперь стало мрачным, почти свирепым.

Вдруг он поднял глаза и зло оглядел собравшихся. - Ну, что уставились? Спектакль окончен. Убирайтесь!

Слушатели бросились врассыпную.

Ребел пробрал мороз по коже. Уайет вдруг стал совершенно другим человеком - бандитом, не доверяющим никому и способным на любую жестокость.

Джонамон положил руку на колено Ребел и произнес:

- Вам, юная леди, следует быть поосторожнее. "Дойче Накасоне" - гнусная банда! Они могут сделать с вами все, что угодно. Всякие там законы и приличия им просто по хрену.

Ребел отодвинулась от него.

- Как и в любой другой шараге, - заметил Уайет. - Корпорации - они по природе своей такие.

- Ты так думаешь? Сейчас я тебе кое-что покажу. - Джонамон поспешил к своей хибарке и тут же вернулся с каким-то завернутым в тряпку предметом. - Может, теперь я всего лишь страдающий недостатком кальция старик... - Он начал медленно разворачивать тряпку. - Я торчу здесь, и стоит мне только попасть туда, где нормальная тяжесть, мои кости сломаются, как щепки. Но я был таким не всегда. У меня была собственная корпорация. Черт возьми, я _сам_ был корпорацией.

Соседи вновь подвинулись ближе и приготовились слушать. Один из них, худощавый юнец в раскраске крутого мэна, поймал взгляд Ребел и широко улыбнулся. Симпатичный паренек. Он рассмеялся, и Джонамон сверкнул на парня глазами.

- Смейся, если хочешь. В то время каждый мог создать свою корпорацию. Вы не представляете себе, как хорошо пользоваться одному всеми законными правами, причитающимися корпорации. Я чувствовал себя божеством. - Старик вздохнул. - Я был одним из последних, кого уничтожил Закон о реорганизации корпораций. Я разрабатывал астероиды, возможно, Уайет вам говорил. Был старателем. Когда вышел Закон, у меня были права на разработку нескольких сотен этих булыжников. Настоящее богатство! Уже тогда они стоили целое состояние, а теперь и подавно. Но из-за этих реорганизаций мне пришлось свернуть все дела. Я вступил в переговоры с несколькими фирмами и наконец подписал протокол о намерениях с "Дойче Накасоне". Вот, смотрите.

Джонамон показал вытащенный из тряпки предмет. Это был голографический портрет группы служащих компании, с серьезным видом позирующих перед камерой. В середине стоял молодой Джонамон, мужчина с резко очерченным подбородком и алчным взглядом.

- Снимали за день до того, как Закон вступил в силу. Потом мы сразу же отправились с президентом в ее кабинет, чтобы уладить последние детали и подписать соглашение. В жизни не встречал более приятной и вежливой женщины. Не хочу ли я выпить? Не откажусь. Не хочу ли я трахнуться? Черт возьми, она была миленькая. Тут она спрашивает, не хочу ли я попробовать их новую программу. В ее описании это звучало заманчиво. Я говорю: конечно. Тогда они еще только брались за психосхемы. Незадолго до этого, когда Блаупункт отдал концы, закупили пачку патентов. Так или иначе президент прикрепила к моей голове индуктор и включила эту чертову штуку. О-о! Какой это был кайф, скажу я вам. Даже сегодня я краснею, когда вспоминаю. Вообразите, что все женщины, все удовольствия в мире принадлежат вам, вы кончаете и кончаете, и наслаждение такое острое, что пора сказать: "Хватит!", - но хочется еще самую малость. Еще чуть-чуть, пока есть силы выносить эту сладкую муку. Вы можете себе такое представить? Да нет, ни хрена вам этого не представить.

- Ну и что дальше? - спросила Ребел.

- А дальше кто-то эту штуку отключил. Уф, я был как выжатый лимон. У меня все болело, я хотел есть и пить. Голова раскалывалась, и, дожно быть, я потерял половину веса. Президент давно оделась и ушла. Несколько охранников смотрели на меня, как на дерьмо. "Что происходит?" - спросил я. Они ответили, что Закон о реорганизации только что вступил в силу, и я им больше не нужен. Потом они дали мне пинка под зад, и я больше никогда в жизни не был в этой конторе, вот так. Вы поняли, что случилось? Они не отключали программу, пока Закон не вступил в силу, и я не потерял всех своих прав. А так как я подписал протокол о намерениях, права перешли к "Дойче Накасоне". Мне не заплатили ни гроша. Я пошел к юристу, и мне сказали, что все законно. Точнее говоря, чтобы доказать, что это _незаконно_, мне самому надо было быть корпорацией. Но я уже не был корпорацией.

После долгого молчания старик заключил:

- Сейчас я считаю, что все к лучшему. Молодые люди думают не головой, а яйцами. Старики видят все в более духовном свете.

Теперь я живу в мире с Богом и черпаю утешение в Библии и Гите.

Ребел зевула, и Уайет сказал:

- Наверно, тебе пора на боковую.

Он довел ее до пустой хибары. Сидеть и разговарить в ней могли два человека, но лежа помещался только один. Ребел заметила рядом с дверным проемом кусок провода (можно повесить шлем) и гамак из четырех веревок вместо кровати. Больше в комнате не было ничего.

- Лучше вытащить респиратор, - посоветовал Уайет. Ребел тупо посмотрела на него. - Из шлема. В этом углу двора плохая вентиляция, и пока ты будешь спать, здесь может скопиться выдыхаемый воздух. Дыши через респиратор, а то проснешься с головной болью.

- Хорошо, - согласилась Ребел, и Уайет ушел.

Окна в комнате не было, Ребел закрыла накидкой дверной проем, и в хибаре стало темно. Потом она сложила свои пожитки в шлем и скользнула в гамак. Ребел висела в пустоте и дышала через респиратор. Дыхание отзывалось медленным, гулким звоном в голове.

Внешние шумы звучали в хижине приглушенно, но не умолкая. Музыка мешалась с идущим где-то вдали спором. В этом человеческом улье Ребел особенно остро почувствовала одиночество и заброшенность.

Откуда-то доносилось монотонное "дин-дон, дин-дон", это кто-то стучал по трубам, подавая знак соседу. Ребел слышала, но не могла припомнить когда и где, что постоялые дворы в резервуарах строились как попало, новые трубы приваривались к старым без всякого плана или общего замысла, образуя дикую путаницу. Только недостаточная сила тяжести удерживала их от разрушения. Но время от времени повседневные нагрузки (люди ударялись о хибары, отталкивались от них, хватались за привязанные к трубам тросы) приводили к тому, что целые дворы сдвигались с места.

Центробежная сила медленно толкала хибары навстречу друг другу, пока некоторые кварталы с грохотом не превращались в металлолом.

А потом их обитатели - те, кто выжил - собирали обломки, чтобы снова застроить освободившееся пространство.

Ребел так устала, что не могла спать. Охваченная волнением и тревогой, она висела в гамаке и готова была умереть от неприкаянности и уныния. Ребел ворочалась с боку на бок, ложилась на живот, но не могла найти удобного положения. Она была, как заблудившийся ребенок, который в первый раз оказался вдали от дома, без всякой защиты, а вокруг бушуют враждебные силы, и он не в силах им противостоять.

Наконец это стало невыносимо. Наскоро одевшись, Ребел помчалась через двор к лачуге Уайета. Он поговорит с ней, это точно. Ребел ловко ухватилась за трос, пролетела по воздуху и оказалась прямо перед дверью. Вход был прикрыт накидкой. Ребел уже собиралась постучать в стену, как вдруг услышала доносившийся изнутри голос Уайета. Может, он не один? Испытывая легкую неловкость, Ребел подплыла поближе и стала подслушивать.

- Она в беде, - говорил Уайет. - За ней гонится "Дойче Накасоне", и любой, кто встанет на их пути, может пострадать...

Значит, это риск! Она могла бы нам здорово помочь... Но о ком ты говоришь, об Эвкрейши или о Ребел? Надо общаться с той, кто она сейчас, это проще всего. Какая из ее личностей окажется наверху?.. Я бы не прочь оказаться наверху, если она будет внизу... Давай серьезно! Дело в том, что сговорившись с ней, мы рискуем всем, чего достигли. Азартная игра: все или ничего. - После некоторого молчания он продолжал: - Рискнуть всем! Отлично! Мы рискуем лачугой в трущобах, стоящей полчаса в день, кое-какими дурацкими планами и нашей полной безвестностью. Вот именно! Какая польза болтать, что мы против Земли, если вместо того, чтобы воспользоваться прекрасной возможностью, мы отсиживаемся в тени? Надо либо встать и заставить с нами считаться, либо сразу же признать затею безнадежной и отказаться от нее. Возражения есть?

Голос умолк, и Ребел отодвинулась от двери. "Уайет говорит обо мне, - подумала она. - И он сумасшедший. Он или ненормальный, или не знаю что, может, даже хуже ненормального". Из прошлого Эвкрейши всплыло слово: "тетрон". Это новый тип ума. Больше Ребел ничего не могла вспомнить. Тело ее дрожало. Ей хотелось вернуться назад, к себе.

"Нет, - подумала Ребел. - Надо быть посмелее".

Она постучала в стену хижины Уайета; секунду спустя из двери высунулась голова.

- Я слышала, как ты говорил обо мне, - сказала Ребел.

Уайет взял накидку и завернулся в нее. Ребел мельком увидела его обнаженное тело и залилась краской.

- И что же ты там поняла? - спросил он.

Ребел беспомощно покачала головой:

- У тебя опять стало такое лицо...

Уайет удивился. Затем улыбнулся, и от сурового выражения на его лице в миг ничего не осталось.

- Я спорил сам с собой. Ты для меня что-то вроде загадки, солнышко.

- Я так и поняла.

- Послушай, я еще не пришел к окончательному с собой соглашению.

Давай пойдем спать. Лучше мы все обсудим, когда отдохнем, согласна?

Ребел подумала.

- Согласна.

Она лежала в полузабытьи и на ум ей приходили пустые мысли. В соседнем дворе два молодых придурка с программами крутых ребят устроили драку на ножах. Ругательствам и проклятиям не было конца. Недалеко от лачуги Ребел, за цветочной грядкой страстно занималась любовью молодая парочка. Где-то заплакал ребенок, мать шикнула на него, и он замолчал.

В двух шагах от хижины звала друга лягушка.

Если подплыть к железным трубам и жестяным стенам, отчетливо почувствуешь их запах. Отодвинешься от них, запах исчезнет, а приблизишься - появится снова. Этот запах ни на что не похож.

"Он прилипает к жителям трущоб, - думала Ребел. - Куда бы они не перебрались из своих резервуаров, этот запах будет сопровождать их всю жизнь".