Той ночью, когда мы сожгли Хром, стояла жара. Снаружи, на улицах и площадях, вьющиеся вокруг неоновых ламп мотыльки бились насмерть о горячие стекла. А на чердаке у Бобби царил полумрак, лишь светились экран монитора да зеленые и красные индикаторы на панели матричного симулятора. Каждый чип в симуляторе Бобби я знаю как облупленный: с виду это обыкновенный "Оно-Сендаи VII", а попросту - "Киберспейс-семерка", но я столько раз его переделывал, что вам придется порядочно попотеть, чтобы найти хоть каплю фабричной работы во всей этой груде кремния.

Мы сидели перед панелью симулятора и ждали, глядя, как в нижнем левом углу экрана таймер отсчитывает секунды.

- Давай, - выдохнул я, когда подошло время. Бобби был уже наготове, он подался вперед и резким движением ладони вогнал русскую программу в прорезь. Он проделал это легко и изящно, с уверенностью мальчишки, загоняющего в игровой автомат монеты, зная - победа будет за ним и бесплатная игра обеспечена.

В глазах закипела серебряная струя фосфенов и, словно трехмерная шахматная доска, в моем мозгу стала разворачиваться матрица - бесконечная и абсолютно прозрачная. Когда мы вошли в сеть, русская программа как будто слегка подпрыгнула. Если бы кто-то другой мог сейчас подключиться к этой части матрицы, он увидел бы, как из маленькой желтой пирамиды, представляющей наш компьютер, выкатился пенистый вал, сотканный из дрожащей тени.

Программа была оружием-хамелеоном, она подстраивалась под локальные изменения цвета и тем самым прокладывала себе дорогу в любой встречающейся на ее пути среде.

- Поздравляю, - услышал я голос Бобби. - Только что мы стали служебным запросом по линии Ядерной Комиссии Восточного Побережья...

Если образно - мы, как пожарная машина с ревущей вовсю сиреной, неслись по волоконнооптическим линиям - магистралям, пронизывающим кибернетическое пространство; а по сути - для нас, вошедших в компьютерную матрицу, открывался прямой путь к базе данных Хром. Я еще не мог разглядеть саму эту базу, но уже чувствовал, как замерли в ожидании окружавшие ее стены. Стены из тени. Стены из льда.

Хром: кукольное личико ребенка, гладкое, словно отлитое из стали, и глаза, которым место разве что на дне глубоководной Атлантической впадины, - серые холодные глаза существа, живущего под чудовищным давлением. Поговаривали, что всякому, кто перебегал ей дорогу, она в лучших средневековых традициях готовила особую отраву - проходили годы и годы, прежде чем опухоли убивали своих жертв. О Хром вообще много чего болтали, и во всех этих рассказах приятного было маловато.

Поэтому я выбросил ее из головы и представил Рикки. Рикки, склонившуюся в луче дымного солнечного света, искаженного сеткой из стали и стекла, в выгоревшей защитной рубашке военного образца, в розовых прозрачных сандалиях. Представил, как она изгибает обнаженную спину, когда роется в своей спортивной сумке из нейлона. Вот она поднимает глаза, и белокурый локон, падая, щекочет ей нос. Улыбаясь, она застегивает на пуговицы старую рубашку Бобби - землистый выцветший хлопок, едва прикрывающий ее грудь.

Она улыбается.

- Сукин сын, - пробормотал Бобби. - Мы только что сообщили Хром, что мы - ревизоры налоговой инспекции, и выдали ей три повестки из Верховного Суда... Пускай подотрется, Джек...

"Прощай, Рикки. Быть может, больше мы никогда не увидимся".

И темнота, одна темнота в ледяной крепости Хром.

Он был ковбоем, мой Бобби, ковбоем, оседлавшим компьютер. Он не мыслил своей жизни без игры, той опасной игры со льдом, которым Электронная Защита Против Вторжения (Intrusion Countermeasures Electronics, сокращенно "ICE", что по-английски означает "лед") - укрывает источники информации. Матрица - это абстрактное представление взаимоотношений различных информационных систем.

Легальному програмисту, когда он подключается к секторам своего хозяина, информация корпорации предстает в виде сверкающих геометрических фигур, которые его окружают.

Башни ее и поля, разбросанные в бесцветном псевдопространстве симуляционной матрицы - всего лишь электронная видимость, облегчающая процесс управления и обмен огромными объемами данных.

Легальным программистам и дела нет до ледяных стен, за которыми они работают, стен тьмы, которые скрывают их операции от виртуозов промышленного шпионажа и деловых ребят вроде Бобби Куайна.

Бобби был ковбоем. Он был крэкером, вором-взломщиком, потрошившим разветвленную электронную нервную систему человечества. Он присваивал информацию и кредиты - там, в переполненной мaтpице, монохромном псевдопространстве, где, как редкие звезды, светились плотные сгустки данных, мерцали галактики корпораций и отсвечивали холодным блеском спирали военных систем.

Бобби был одним из тех потерявшихся во времени, кого всегда застанешь за выпивкой в "Джентльмене-Неудачнике", популярном в городе баре, пристанище электронных ковбоев, дельцов и прочих парней, хоть каким-то боком связанных с кибернетикой.

Мы были партнерами.

Бобби Куайн и Автомат-Джек. Бобби - вечно в темных очках, худощавый, бледный красавчик, и Джек - зловещего вида парень, да еще и с нейроэлектрической рукой впридачу. Бобби обеспечивает "софт", Джек - "железо". Бобби стучит по клавиатуре, а Джек устраивает все эти штучки, без которых не обскачешь других.

Примерно так услышали бы вы от зевак в "Джентльмене-Неудачнике", если бы вам случилось заглянуть туда в ту пору, когда Бобби и не думал о Хром. Они не преминули бы добавить, что Бобби уже не тот, темпы падают и найдутся ребята, за которыми ему не угнаться.

Бобби было уже двадцать восемь - для электронного ковбоя это почти что старость.

В своем деле мы были мастерами. Но почему-то по-настоящему большая удача - та, которая приходит лишь раз, - обходила нас стороной. Я знал, куда сунуться, чтобы достать нужное оборудование, а Бобби всегда был в ударе. Он мог сидеть, откинувшись, перед пультом - белая бархатная полоска пересекает лоб - и, пробивая себе дорогу сквозь крутейший в бизнесе лед, выстреливать клавишами быстрее, чем мог уследить глаз. Но чтобы такое случилось, должно было произойти нечто, что только одно и могло заставить его выложиться на всю катушку. А это бывало нечасто. По совести говоря, мы с Бобби - ребята неприхотливые.

Уплаченная вовремя рента, чистая рубашка на теле - большего мы от жизни не требовали. А до высоких материй нам и дела не было.

Единственной в жизни картой, к которой Бобби относился всерьез, была очередная любовь. Впрочем, на эту тему мы с ним не разговаривали никогда. И тем летом, когда наши дела, похоже, пошли на спад, он все чаще стал засиживаться в "Джентльмене-Неудачнике". Он мог часами сидеть за столиком неподалеку от раскрытых дверей и следить за проходящей толпой. И так из вечера в вечер, когда вокруг неоновых ламп кружатся безумные мотыльки, а воздух пропитан запахами духов и жратвы из уличных забегаловок. Его скрытые за очками глаза вглядывались в лица прохожих - и когда появилась Рикки, он уже нисколько не сомневался, что она и была той единственной верной картой, которую он так ждал.

В тот раз я решил смотаться в Нью-Йорк, чтобы проверить рынок, и заодно присмотреть чего-нибудь "горяченького" из программного обеспечения.

В лавке Финна, в окне, над пейзажем из дохлых мух, укутанных в шубки из пыли, светилась порченная реклама "Метро Гологрэфикс".

Внутри было по пояс всякого хлама. Кучи волнами взбирались на стены, и сами стены были едва видны за рухлядью и низко провисшими полками, заставленными старыми рваными журналами и пожелтевшими от времени годовыми комплектами "Нэшнл Джиогрэфик".

- Тебе нужна пушка, - с ходу заявил Финн. Больше всего он напоминал жертву эксперимента по генной инженерии по выведению породы людей, приспособленных для рытья нор высокоскоростным способом. - Тебе повезло. Я как раз получил новенький "Смит-и-Вессон". Тактический образец, калибр - четыре и восемь.

Под дулом закреплен ксеноновый излучатель, батарейки в прикладе, позволяет ночью, когда ни черта не видно, за пятьдесят шагов от тебя создать круг в двенадцать дюймов, в котором светло, как днем. Источник света так узок, что его почти невозможно засечь.

Это как колдуну вуду ввязаться в ночную драку.

Я позволил руке с лязгом опуститься на стол и принялся выстукивать дробь. Скрытые сервомоторы загудели, как рой москитов. Я знал, что Финн терпеть не может эту мою музыку.

- Ты соберешься ее когда-нибудь починить? - Обгрызенной шариковой ручкой он потыркал в мою дюралевую клешню. - Может, придумаешь себе чего-нибудь потише?

- Мне не нужна пушка, Финн. - Я продолжал испытывать его слух, как будто не расслышал.

- Ладно, - вздохнул он, - как хочешь.

Я перестал барабанить.

- Есть для тебя одна вещичка. Но что это - хоть убей, не знаю.

- Он принял несчастный вид. - Я ее получил на прошлой неделе от малышей из Джерси, тех, что орудуют при мостах и туннелях.

- Значит, взял неизвестно что? Как это тебя угораздило? А, Финн?

- А я жопой чувствую.

Он передал мне полупрозрачный почтовый пакет с чем-то похожим на магнитофонную кассету, насколько можно было увидеть сквозь пузырчатую оболочку.

- Еще был паспорт, - сказал Финн, - и кредитные карточки с часами. Ну, и это.

- Я так понимаю, ты приобрел содержимое чьих-то карманов.

Он кивнул.

- Паспорт был бельгийский. Подделка, я его сжег. А с часами полный порядок. Фирма "Порше", часики - первый сорт.

Ясно - это была какая-то разновидность военной программы вторжения. Вынутая из пакета, она походила на магазин к винтовке ближнего боя с покрытием из непрозрачного пластика. По углам и краям металл вытерся и светился - похоже, за последнее время кому-то частенько приходилось ей пользоваться.

- Я сделаю тебе скидку, Джек. Как постоянному покупателю.

Я улыбнулся. Получить скидку у Финна - все равно что упросить Господа Бога отменить закон всемирного тяготения на то время, пока тебе нужно переть тяжеленный ручной багаж на десяток секций через залы аэропорта.

- Похоже, что-то русское, - заметил я равнодушно. - Скорее всего, аварийное управление канализацией какого-нибудь ленинградского пригорода. Как раз для меня.

- Сдается мне, - сказал Финн, - ты такой же умный, как мои старые башмаки, и мозгов у тебя не больше, чем у тех сосунков из Джерси. Ты думал, я продаю тебе ключи от Кремля? Сам с ней разбирайся. Мое дело - продать.

И я купил.

Словно души, оторванные от тел, мы сворачиваем в ледяной замок Хром. Мы летим, не сбавляя скорости. Ощущение такое, будто мчишься на волне программы вторжения и, зависая над водоворотами перестраивающихся глитч-систем, пытаешься удерживаться на гребне.

Кто мы сейчас? Разумные пятна масла, скользящие в беспросветности льда.

Где-то в тесноте чердака, под потолком из стекла и стали, далеко-далеко от нас остались наши тела. И времени, чтобы успеть проскочить, остается все меньше.

Мы сломали ее ворота. Блеф с повестками из суда и маскировка под налоговую инспекцию сделали свое дело. Но Хром есть Хром. И самый прочный лед, входящий в ее средства защиты, именно для того и служит, чтобы расплевываться со всякими казенными штучками вроде повесток, предписаний и ордеров. Когда мы сломали первый пояс защиты, вся база ее данных исчезла под основными слоями льда.

Стены, разрастаясь перед глазами, превращались в многомильные коридоры, в лабиринты, полные тени. Пять ее контрольных систем выдали сигналы "Мэйдэй" нескольким адвокатским конторам. Поздно.

Вирус, проникнув внутрь, уже принялся перестраивать структуры ледовой защиты. Глитч-системы глушат сигналы тревоги, а множащиеся субпрограммы тем временем выискивают любую щель, которую не успел затянуть лед.

Русская программа извлекает из незащищенных данных номер телефона в Токио, вычислив его по частоте разговоров, средней их продолжительности, и скорости, с которой Хром отвечала на эти вызовы.

- О'кей, - говорит Бобби. - Теперь мы прокатимся на звоночке от ее дружка из Японии. Кажется, то, что нам нужно.

Вперед! Погоняй, ковбой!

Бобби читал свое будущее по женщинам. Они были для него знамениями, флюгерами судьбы. Он мог ночами просиживать в "Джентльмене-Неудачнике", ожидая, когда кончится невезение, и судьба, как козырь в игре, подарит ему новую встречу.

Как-то вечером я допоздна заработался на своем чердаке, "распутывая" один чип. Рука моя была снята, и небольшой манипулятоp был вставлен прямо в сустав.

Бобби пришел с подружкой, которую я прежде не видел. Мне обычно бывает не по себе, если кто-нибудь незнакомый застает меня работающим вот так - со всеми этими проводами, зажатыми в графитовых штифтах, что торчат из моей культи. Она сразу же подошла ко мне и взглянула на увеличенное изображение на экране.

Потом увидела манипулятор, двигающийся под вакуумным покрытием.

Она ничего не сказала, стояла и просто смотрела. И уже от одного этого мне сделалось хорошо.

- Знакомься, Рикки. Автомат-Джек, мой коллега.

Он рассмеялся и обнял Рикки за талию. Что-то в его тоне дало понять, что ночевать мне придется в загаженном номере отеля.

- Привет, - сказала она. Высокая, ей не было и двадцати, она выглядела что надо. Чуть конопатая, глаза цвета темного янтаря с кофейным отливом. Узкие черные джинсы, закатанные по щиколотку, и простенький поясок из пластика в тон розовым сандалиям.

До сих пор ночами, когда не спится, она стоит перед моими глазами. Я вижу ее где-то там, за руинами городов, за дымами, и видение это подобно голограмме, прилипшей к изнанке глаз. В светлом платье, едва прикрывающем колени, - она была в нем в тот раз, когда мы остались вдвоем. Длинные стройные ноги. Каштановые волосы вперемешку с белыми прядями взметнулись, будто в порыве ветра, прилетевшего неизвестно откуда. Они опутывают ее лицо. А после я вижу, как она машет мне на прощанье рукой.

Бобби устроил целое представление, пока копался в стопке кассет.

- Уже ухожу, ковбой, - сказал я, отсоединяя манипулятоp. Она внимательно за мной наблюдала, пока я вновь надевал руку.

- А всякие мелочи ты умеешь чинить? - спросила она вдруг.

- О! Для вас - что угодно. Автомат-Джек все может. - И для пущего авторитета я прищелкнул дюралюминиевыми пальцами.

Она отстегнула от пояса миниатюрную симстим-деку и показала на сломанную крышку кассетоприемника.

- Никаких проблем, - сказал я. - Завтра будет готово.

"О-хо-хо, - подумал я. Сон уже вовсю тянул меня с шестого этажа вниз. - Интересно, надолго ли хватит Бобби с таким лакомым кусочком, как этот? Если дело пойдет на лад, то, считай, уже сейчас, в любую ближайшую ночь, мы могли бы прикоснуться к богатству".

На улице я усмехнулся, зевнул и остановил жестом подвернувшееся такси.

Твердыня Хром растворяется. Завесы ледяных теней мерцают и исчезают. Их пожирают глитч-системы, которые разворачиваются из русской программы. Глитч-системы охватывают все, что лежит в стороне от направления нашего основного логического удара, и заражают структуру льда. Для компьютеров они словно вирус - саморазмножающийся и прожорливый. Они постоянно меняются, каждая в лад со всеми, подчиняя и поглощая защиту Хром.

Обезвредили ли мы ее, или где-то уже прозвенел тревожный звоночек и мигают красные огоньки? И Хром - знает ли об этом она?

Рикки-Дикарка - так прозвал ее Бобби. Уже в первые недели ей, должно быть, казалось, что теперь она обладает всем. Бестолковая сцена жизни развернулась перед ней целиком, четко, резко и ясно высвеченная неоновыми огнями. Она была на ней новичком, но уже считала своими все эти бесконечные мили прилавков, суету площадей, клубы и магазины. А еще у нее был Бобби, который мог рассказать дикарке обо всех хитроумных проволочках, на которых держатся вещи. Обо всех актерах на сцене, назвать их имена и спектакли, в которых они играют. Он дал ей почувствовать, что она среди них не чужая.

- Что у тебя с рукой? - спросила oна как-то вечером, когда мы - Бобби, я и она - сидели и выпивали за маленьким столиком в "Джентльмене-Неудачнике".

- Дельтапланеризм, - сказал я. Потом добавил: - Случайность.

- Дельтапланеризм над пшеничным полем, - вмешался Бобби, - неподалеку от одного городка, который называется Киев. Всего-то навсего - наш Джек висел там в темноте под дельтапланом "Ночное крыло", да еще запихал между ног пятьдесят килограммов радарной аппаратуры. И какая-то русская жопа отрезала ему лазером руку.

Случайность.

Не помню уже, как я сменил тему, но все-таки мне это удалось.

Я каждый раз себя убеждал, что Рикки не сама ко мне напросилась, а во всем виноват Бобби. Я знал его довольно давно, еще с конца войны. Конечно, мне было известно, что женщины для него лишь точки отсчета в игре, которая называлась "Бобби Куайн против судьбы, времени и темноты городов". И Рикки ему подвернулась как раз кстати. Ему позарез нужна была какая-то цель, чтобы прийти в себя. Поэтому он ее и вознес - как символ всего, что желал и не мог получить, всего, что имел и не мог удержать в руках.

Мне не нравилась его болтовня о том, как он ее обожает, а от того, что он сам во все это верил, становилось еще противней.

Бобби был хозяином своего прошлого со всеми стремительными падениями и такими же стремительными взлетами. И все, что происходило сейчас, я видел, по крайней мере, дюжину раз. На его темных очках вполне можно было бы написать печатными буквами слово "Очередная", и оно читалось бы всегда, когда мимо столика в "Джентльмене-Неудачнике" проплывало новое смазливое личико.

Я знал, что он с ними делал. Они становились эмблемами, печатями на карте его деловой жизни. Они были маяками, на которые он двигался сквозь разливы неона и бары. А что же, как не они, могло им двигать еще? Деньги он не любил - ни внешне, ни, тем более, внутренне. Их свет был слишком тускл, чтобы следовать за ним.

Власть над людьми? Он не терпел ответственности, на которую такая власть обрекает. Вообще-то он гордился своим мастерством, но этой гордости никогда не хватало, чтобы удерживать его в боевом режиме.

Потому он остановился на женщинах.

Когда появилась Рикки, потребность в новом знакомстве достигла последней черты. Он все чаще бывал понурым, а неуловимые денежки лукаво нашептывали на ушко, что игра для него потеряна. Так что большая удача была ему просто необходима, и чем скорее, тем лучше. О другой жизни он просто понятия не имел, его внутренние часы были поставлены на время ковбоев-компьютерщиков и откалиброваны на риск и адреналин. И еще на блаженство утреннего покоя, которое приходит, когда каждый твой ход верен, и сладкий пирог чьего-нибудь кредита перекочевывает на твой счет.

Но чем дольше он находился с ней, тем вернее убеждался, что дело зашло слишком далеко, и пора собирать пожитки и убираться. Потому что Рикки была совсем не такой, как другие, - в ней чувствовалась высота, какие-то непостижимые дали. И все-таки - я сердцем это чувствовал, и сердце кричало Бобби - она была здесь, рядом, живая, совершенно реальная. Просто человек - с обыкновенным человеческим голодом, податливая, зевающая от скуки, красивая, возбужденная, словом, такая, как все.

Однажды днем он ушел. Это было за неделю до того, как я уехал в Нью-Йорк, чтобы повидаться с Финном. Мы с Рикки остались на чердаке одни. Собиралась гроза. Полнеба было скрыто от глаз куполом соседнего дома, который так и не успели достроить. Все остальное затянули черно-синие тучи. Когда она прикоснулась ко мне, я стоял у стола и смотрел на небо - одуревший от полуденной жары и влаги, переполнявшей воздух. Она притронулась к моему плечу, там, где розовел небольшой шрам, выглядывающий из-под протеза. Все, кто когда-нибудь касался этого места, вели руку вверх по плечу.

Рикки поступила иначе. Ее узкие, покрытые черным лаком ногти были ровными и продoлговатыми. Лак был немногим темнее слоя углеродного пластика, который покpывал мою руку. Ее рука продолжала двигаться по моей, черные ногти скользили вниз по сварному шву. Ниже, ниже, до локтевого сочленения из черного анодированного металла, и еще ниже, пока не достигли кисти. Рука была маленькой, как у ребенка. Ее пальцы накрыли мои, а ладонь легла на просверленный дюралюминий.

Другая ладонь, взметнувшись, задела прокладки обратной связи - а потом весь день лил долгий дождь, капли ударяли по стали и перепачканному сажей стеклу над постелью Бобби.

Стены льда уносятся прочь - бабочки, сотканные из тени, летящие быстрее звука. А за ними - иллюзия матрицы в пространстве, которое не имеет границ. Что-то подобное видишь, когда на экране мелькают контуры проектируемого здания. Только проект прокручивается от конца к началу, и у здания вместо стен - разорванные крылья.

Я все время напоминаю себе, что место, где мы находимся, и бездны, его окружающие, - не более чем иллюзия. Что на самом деле мы не "внутри" компьютера Хром, а всего лишь подключены к нему через интерфейс, в то время как матричный симулятор на чердаке у Бобби поддерживает эту иллюзию... Появляется ядро данных, беззащитное, открытое для атаки... Это уже по ту сторону льда, подобной матрицы я еще никогда не видел - а пятнадцать миллионов легальных операторов Хром видят ее ежедневно и принимают как само собой разумеющееся.

Мы в башне ядра ее данных. Вокруг, как огни несущихся по вертикали поездов, мелькают разноцветные ленты - цветовые коды допуска. Яркие полосы, невозможно яркие в этой призрачной пустоте, пересекаются бесчисленными горизонталями, окрашенными, словно детская, в розовое и голубое.

Но остается еще что-то, спрятанное за тенью льда в центре слепящего фейерверка: сердце всей этой дорогостоящей для нее тьмы, самое сердце Хром...

Было уже далеко за полдень, когда я вернулся из своей нью-йоркской экспедиции по магазинам. Солнце пряталось за облаками, а на мониторе Бобби светилась структура льда - двумерное изображение чьей-то электронной защиты. Неоновые линии переплетались, как на молитвенном коврике, расписанном в стиле "Арт-Деко". Я выключил пульт, и экран стал совершенно темным.

Весь мой рабочий стол был завален вещами Рикки. Косметика и одежда, засунутая в нейлоновые пакеты, пара ярко-красных ковбойских сапог, магнитофонные кассеты, глянцевые японские журналы с рассказами о звездах симстима. Я свалил все это под столик. А когда отцепил руку, вспомнил, что программа, которую я купил у Финна, осталась в правом кармане куртки. Мне пришлось повозиться, вытаскивая ее левой рукой и затем вставляя между прокладок в зажимы ювелирных тисочков.

Уолдо (механическое устройство, управляемое на расстоянии) смахивал на старый проигрыватель, на таких когда-то прокручивали записи на пластинках, а тисочки были прикрыты прозрачным пылезащитным колпаком. Сам манипулятор, чуть больше сантиметра в длину, перемещался на том, что раньше было на таких проигрывателях тонармом. На него я даже не смотрел, когда прикреплял провода к культе. Я вглядывался в окуляр микроскопа - там, в черно-белом цвете, виднелась моя рука при сорокакратном увеличении.

Я проверил инструменты и взял лазер. Он показался мне немного тяжеловат. Тогда я подстроил сенсорный регулятор массы до четверти килограмма на грамм и принялся за работу. При сорокакратном увеличении сторона программной кассеты была похожа на грузовик.

На то, чтобы "расколоть" программу, у меня ушло восемь часов. Три часа - на работу с уолдо, возню с лазером и четырьмя дюжинами зажимов. Еще два часа - на телефонный разговор с Колорадо, и три - на перезапись словарного диска, способного перевести на английский технический русский восьмилетней давности.

Наконец передо мной на экране замелькали числовые ряды и буквы славянского алфавита, примерно на полпути превращаясь в английский текст. Виднелось множество пропусков, там, где программа, купленная у своего человека в Колорадо, натыкалась на специальные военные термины. Но какое-то представление о том, что я купил у Финна, мне все-таки удалось получить.

Я почувствовал себя кем-то вроде уличного хулигана, который пошел покупать пружинный нож, а вернулся домой с портативной нейтронной бомбой.

"Опять накололи, - подумал я. - На кой черт в уличной драке нужна нейтронная бомба?" Эта штука под пылезащитным кожухом была явно не для такой игры, как моя. Я представления не имел, куда бы ее спихнуть и где найти покупателя. По-видимому, кому-то это было нетрудно, но этот кто-то - владелец часов "Порше" и фальшивого бельгийского паспорта - отсутствовал по причине смерти. Сам же я такими делами заниматься не собирался. Да уж, у бедняги, которого замочили на окраине приятели Финна, были довольно необычные связи.

Программа, зажатая в моих ювелирных тисочках, оказалась не просто программой. Это был русский военный ледоруб, компьютерный вирус-убийца.

Утром вернулся Бобби. Один. Я спал, сжимая в горсти пакет готовых сэндвичей.

- Будешь? - спросил я его и вытащил из пакета сэндвич. Я еще не проснулся по-настоящему. Мне снилась программа, волны ее изголодавшихся глитч-систем и подпрограммы-хамелеоны. Во сне она представлялась каким-то невиданным чудовищем, бесформенным, с множеством пульсирующих ложноножек.

Подходя к пульту, он отбросил попавший под ноги мешок и нажал функциональную клавишу. На экране засветился тот же самый хитроумный узор, что я видел накануне. Прогоняя остатки сна, я протер глаза левой рукой - единственное, что я не мог делать правой. Засыпая, я пытался решить, стоит ли ему рассказывать о программе. Может, имеет смысл попытаться ее продать, оставить себе все деньги, а после уговорить Рикки махнуть куда подальше.

- Чье это? - спросил я.

- Хром, - Бобби стоял перед экраном в черном комбинезоне и старой кожаной куртке, наброшенной на плечи как плащ. Уже который день он не брился, и лицо его казалось еще более осунувшимся, чем всегда.

Руку свело от судороги и она начала пощелкивать - по углеродным прокладкам через мою нейроэлектронику страх передался и ей.

Сэндвичи вывалились из руки, и по давно не метенному деревянному полу рассыпались вялые листья салата и подсохшие ломти маслянисто-желтого сыра.

- Ты свихнулся.

- Нет, - сказал Бобби. - Думаешь, она нас выследила? Ничего подобного. Мы были бы уже трупами. Я подключился к ней через арендную систему в Момбасе с тройной слепой защитой и через Алжирский комсат. Она, конечно, узнала, что кто-то попробовал ее защиту на зуб, но так и не догадалась кто.

Если бы Хром смогла отыскать подход, который сделал Бобби к ее льду, мы наверняка были бы уже мертвецами. В этом Бобби был прав.

Она уничтожила бы меня еще на пути из Нью-Йорка.

- Но почему обязательно она, Бобби? Приведи хотя бы один довод...